Флуктуации ноосферы\trip&trash version\. Часть первая

Made in 04kar
04kar.livejournal.com

Тело 13-тилетнего Алексея, зашитое в пластиковый мешок вместе со старым отработавшим автомобильным аккумулятором, бодро хрустя переламываемыми ребрами и редкими хилыми кустами, прокувыркалось по крутому склону и скрылось в мутном потоке канализационных нечистот, вяло протекающем в беззвездной и холодной осенней ночи, освещаемой, вместе с маслянисто поблескивающей, темной поверхностью потока, лишь квадратными фарами автомобиля «Москвич», в багажнике которого оно и было привезено сюда тремя молодыми людьми, о которых известно лишь то, что двое из них несколько мгновений назад раскачивающие грязно-серый мешок с телом Алексея в слепящем свете фар, были одеты в практически одинаковые спортивные штаны и кожаные куртки, носили короткие прически и различались лишь ростом, да и то не сильно, и что невидимый третий, напряженно сидящий за рулем, через почти ровно полгода, вместо за миг промелькнувшей перед глазами прожитой жизни, увидит вдруг эту сцену, со стороны: молодые люди, зажимая носы, быстро сядут в машину, которая тут же развернется и поедет обратно, и вскоре скроется за чем-то темным и массивным на повороте, одиноко посветив в непроглядной ночной тьме ярким каким-то пронзительно тоскливым светом, подпрыгивающим на ухабах, еще несколько минут, почти мгновение, словно и не было ничего – по сравнению с вечностью темноты, которая наступит после этого для водителя москвича, в которой забываешь даже то, что такое темнота, в которой исчезнет узкий неудобный багажник приземистой спортивной машины, ее марка, голоса спорящие над ухом о том, куда девать его тело, вкус скоча и крови на губах, острая боль в области сердца, усталое солнце в зените, отражающееся в безразличных, остекленевших, широко распахнутых глазах, как исчезло в зловонной густой жиже тело Алексея, который теперь покоился на самом дне, на мягком ложе из смрадного ила, с аккумулятором под головой, спеленатое грязно-серым пластиковым мешком, омываемое струями отхожих вод крупного города, что смывали кал и мочу его жителей, пот, кровь и семя горожан, смазку горожанок, мельчайшие чешуйки отмершего эпидермиса, ушную серу, слюну и сопли, грязь из под ногтей, сами ногти, тонкие длинный и вьющиеся короткие волосы, зубной налет, гной, зубную крошку, ресницы, кусочки не переваренной слегка подгнившей человеческой плоти, исторгнутой желудком, темную менструальную кровь и светлую сукровицу, мозольную жидкость, лимфу, желудочный сок, кусочки головного и спинного мозга или сваренных эмбрионов и многое, многое другое, -- все это втягивало во сне носом и сладко улыбалось тело Алексея, сонно колыхаясь в мешке, спало оно пару часов или целую вечность, пока его лица не коснулось что-то робкое, что было кистью свободно откинутой правой руки тела Олега, влекомого течением над мешком с телом Алексея в нем, лицо которого через мгновение осторожно ощупывалось пальцами тела Олега, задержавшего свое скольжение и прервавшего свои раздумья о том, чем оно было до того, как кто-то забыл короткий раскладной нож в его шее, -- эти мысли занимали его почти все время с того момента, как оно было сброшено в этот поток, отступая на минуту другую только перед вниманием к какому-нибудь новому объекту, на которые постоянно натыкалось на дне тело Олега, которое сейчас вдруг пронзительно осознало свое одиночество, ощупывая голову и лицо тела Алексея, его узкую шею, хрупкое юношеское плечо, сахарно тонкую ключицу и в тоже время упругую и рельефную грудь, трепетно и призывно звенящие сосцы которой звали к себе, неощутимые на ощупь под грубой мешковиной, заставили тело Олега ощутить что-то новое и волнующее, помимо проржавевших остовов машин и бочек, встречавшихся ему, какое-то забытое ощущение, из того что было ДО, перед чем раздумья о смысле своего путешествия в этом потоке отступили и телу Олега захотелось только одного: поскорей помочь освободится другу-в-мешке, с которым можно было бы дрейфовать дальше вместе, держась за руки, что бы чаще встречать всякие интересные вещи, показывать их друг другу, вместе думать о том, что они такое, а еще можно было бы играть друг с другом, трогать везде, -- последняя мысль оказалась для тела Олега настолько волнительной, что заставила его медленно вытащить нож, торчавший в его шее, и осторожно сделать надрез в мешке, откуда, как только он стал достаточных размеров, тотчас же выскользнуло тело Алексея, вдруг ощутившее то, что можно было бы назвать полнотой бытия: как бы неведомые ранее, свежие ветры овеяли его лицо, ладонь сжала ладонь нового друга, и уходящий вдаль горизонт перспектив взорвался бесконечным пространством возможностей, которое в свою очередь напиталось каким-то высшим смыслом и волнительными желаниями, -- все это происходило в мыслях тела Алексея во время долгого, нежнейшего, полного уже настоящей страсти, глубокого поцелуя в котором слились тела Олега и Алексея, ставшие в миг одним неделимым целым телом, подхваченным быстрым течением и уносимым все дальше и дальше, где небо едва заметно меняет оттенок цвета с антрацитово-черного на
темно-темно-синий, обещая им какую-то высшею надежду, им, неистово занимающимся любовью посреди неистового течения, в самом сердце стремительного потока нечистот, Олег – вожделенно впиваясь зубами в соски Алексея, поочередно, разрываясь, не находя возможности выбрать из них лучший, Алексей – обхватив ногами мощный, содрогающийся от обжигающего желания торс Олега, сжимая в кулаках завитки волос на его затылке и распахнув уста и очи в пустоту в беззвучном крике сладострастия, пылко прижимаясь пульсирующим, разбухающим пахом к твердому, литому прессу Олега, который почувствовав восставший жезл Алексея, порывисто спустился к нему, отмечая прижатым лбом и кончиком языка свой путь вниз, через впадинку меж напряженных грудей, солнечной сплетение, пупок, кульминацией которого стала невероятных размеров, трепещущая и пылающая корона Алексея, глубоко проникшая в Олега, требовательно обхватившего руками аккуратные, упругие, с ямками ягодицы Алексея – так они замерли на бесконечные секунды, которые имели продолжение в позиции Вудсток (автора: здесь имеется ввиду поза 69), в долгих взаимных оральных усладах, приправляемых взаимным шоколадным массажем, и все это пиршество плоти завершилось в позе Бегбедера (автор:99), когда оглушенное любовью тело Олега и Алексея охватила сладострастная судорога финального аккорда и первые лучи восходящего солнца едва забрезжили над линией горизонта вместе с первыми драгоценными жемчужинами любовной влаги, хлынувшей из Олега в Алексея, а из Алексея на смятую шелковую простыню цвета спелой вишни, слегка присжатой чувственными губами целомудренного юноши, на которой Олег плакал от избытка чувств, прижимая к себе Алексея, повторяющего в забытьи: « Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя!..» -- пока слова эти не сбиваются на шепот, а потом и он затихает вместе с рыданиями Олега, когда они, замерев, живописно раскинулись на широкой кровати и тонут, сжимая ладони друг друга, в вязкой патоке восходящего летнего солнца, стекающей по крышам девятиэтажек и расплавленным золотом через окно заливающей комнату, в которой одной на всю вселенную бесконечной и безначальной нотой звенела тишина абсолютного счастья и гармонии, что звучит, когда пальцы создателя касаются струны, соединившей на мгновение две души, физические носители которых сейчас лежа курили сигареты, уставившись в потолок, и думали каждый о своем: Олег – о том, что символ инь-янь похож на цифру 69, и тогда понятно, что такое эти точки, а Алексей – переваривал новые эмоции и находил им место в своем, небольшом пока, по причине молодости, внутреннем мире, и когда он закончил, то спросил, что бы начать разговор: « А как ты говорил эта шняга называется ?» -- «Sorokin… Ну и как тебе?» -- «Ацкиубойная хрень…» -- «Ну вообще чистый гораздо круче, а этот по-моему сильно бадяженный Mamleevym… Больше не буду у этого барыги брать…» -- «Не все равно ахуенно… А чем еще заридиться можно ?..» -- «Да разный есть стаф… Ну Pelevin, конечно же, ну это так – попсня, как ганджубаса дунуть… Но лучше конечно чем Tolstoy – это все равно что водяры наебуриться, но хоть нормальной такой водки, потому что есть еще Tolstaja, из современного – это если водяра жутко паленая будет, с проблевом… Вообще лучше всего, что б наверняк, старыми проверенными временем буржуинскими темами приходоваться – Berrous, Ginzburg, а еще лучше Kerruak – под ним прикольно тусить или просто по городу рассекать, вообще тема » -- «А посовременнее есть чо?» -- «А посовременнее -- Levkina тебе посоветую, ускоряет по жести, чердак сносит на ура, но тяжелый приход – на любителя, только для реально обескрышенных литераманов… » -- «Круто… Надо будет потестить этого твоего Levkina… А я вот еще за Stogova слышал, он как вообще ?» -- « Ой, бля, не надо мне за Stogova этого говорить… Всем отстоям отстой и саксам саксам… Это как коктейли в модных баночках под энергетики, без таурина, кофеина или гуараны, вообще без ничего энергетического – зато с алкоголем, фтопку короче этот маздай… » -- « Ясно, блин, а я чуть не взял – мне один чел его активно продвигал…» -- « Да пусть ибется с канем твой этот чел… Если есть тяга и аккредитация, лучше, говорю, Levkina нахвати – не пожалеешь…» -- « А есть вариант сегодня надыбать этого Levkina ?» -- «Фикалька – вопрос, щас прям чуваку звякну – он притаранит через полчаса… » -- «А не рано еще? » -- «Не… Он сам на нем сидит – хуй знает вообще когда спит… Сам электронщик начинающий, походу еще и банчит среди своих…» -- «Давай, по хуй, надо только в душ успеть сгонять… » -- « И по кофе с покурезом… » -- сказал Олег, пытаясь выловить из под кровати телефонную трубку, выходящему из комнаты Алексею, который в предвкушении нового опыта быстро принял контрастный душ, сначала помочившись под расслабляющими горячими струями, потом, привставая на носки и вытягиваясь всем телом на встречу будоражащим холодным, чему-то улыбался, вытираясь полотенцем и бодро входя в джинсах на голое тело в небольшую, но по-западному эргономично оборудованную и чисто по-русски засранную вездесущими пепельницами из подручных предметов – от пустой пачки сигарет до неглубокой сковородки – и грязной посудой с засохшими, а кое-где и заплесневевшими остатками еды, кухню, где его ждал Олег в уютном домашнем халате, бодрящий аромат натурального кофе и известие о том, что все в порядке и дилер скоро прибудет, буквально через минут сорок, в ожидании чего они сели за стол, на небольшом, отвоеванном у тарелок и кастрюль, очищенном пространстве которого лежал развернутый листок А4, с отпечатанной на нем статьей № [Автор: Номер статьи УК РФ за пропаганду наркотиков], из которого они зачерпывали миниатюрной латунной трубочкой, выкуривая которую в два затяга, закуривали по сигарете и, отпивая из большой общей кружки с крепким кофе, продолжали беседу, немного изменившую с подачи любопытного Алексея направление: «… Нет, ты скажи, почему не легализуют Т-литературу ?..» -- « Ну а сам-то как думаешь ?.. Потому и не легализуют – кто ж тогда Tolstuju с Dontsovoj и прочими Perumovymi в чипоках покупать будет? А ведь госаппарату кормица надо – не зря же он существует – а по размерам он у нас приличный – а ты знаешь, какой навар получают чинуши со всяких там акцизок на легальную Т-литературу синего дискурса ?..» -- « Ну… нет…» -- « И я не знаю, но наверняка дохуя, хотя впрочем это и не важно – еще более ощутимо им капает подарками и прочими бонусами от всяких там благодарных владельцев Tolstodontsovoj индустрии, в знак признательности и умиления за верную службу отечеству, и за поддержку и защиту от тлетворных западническо-упаднических веяний исторически традиционной культуры чтения, в котором, как пиарят нам прямо в мягкое детскую голову начиная еще со школьной скамьи, на Руси и есть все веселие, весь так сказать кайф, смак и цимес, так что читайте дети запоем Tolstuju с Dontsovoj, ага, и Marininu на березовых бруньках, и не спрашивайте куда бабло девается от продажи народной нефти – и все у вас будет бирюзово, что есть древняя традиция подсаживания народа на Tolstuju, которая восходит еще к царь-гороховым временам – оно и правильно: на кой хуй неважно какой формации деспотической верхушке, а другой верхушки у нас не бывает, кроме ее отсутствия, опиздиневшие от безделья толпы распиздяев, вдруг осознавшие всю тленность своего бытия, которые уже не хотят работать за хуй и жить в полной жопе, и при этом активно радоваться жызни? Ответ, в общем-то, один: на хуй им такое счастье не всралося, лучше пусть вполне легальную Tolstuju потребляют, водку жрут и примой закуривают, и не задумываются о смысле своего некчемного бытия… » -- Олег, перевел дыхание, выпил кофе, затянулся из девайса, потом сигаретой, и снова продолжил свою тираду: « Да, еще учитывай, что легализация невыгодна как для литерамафии – которая, благодаря нелегальному статусу Т-литературы, взвинчивает на нее цены, тогда как себестоимость ее производства несравненно мала по сравнению с розничными ценами, по которым она доходит до конечного покупателя, так и для доблестных органов охраны правопорядка, которые срастаясь с литерамафией, помогают ей осуществлять контроль за рынком Т-литературы, и тоже получают свой доход, на высшем уровне конечно… Кроме того легалайз приведет к сокращению огромного штата рядовых сотрудников отделов по борьбе с незаконным оборотом т-литературы, и куда девать туевы хучи дуболомов, которые нихрена больше делать не умеют ?.. Кто будет кормить их семьи ?.. » -- еще раз быстро затянулся трубочкой, продолжил сиплым голосом, задерживая дыхание: « Да и просто, в конце концов, наш социум к этому не готов сам по себе, не цивилизованное оно у нас – а хули варвары мы и есть варвары, это не говоря еще о том, что оно настроено резко против Т-литературы, и тут не только совковые рудименты в общественном сознании, а еще и современный курс на антизападное-национал-фашистское-квасно-казачье-да-и-просто-тупо-быдлоидное отсталое общество в оппозицию глобализму-атлантизму, успешно проводимый сверху, как в старые, добрые серпасто-молоткастые времена, к гибриду коих с царским православно-михалковским империализмом мы сейчас возвращаемся, и никая это впизду не демократия… » -- «Блин, осади про империализм, давай с Т-литературой до конца разберемся… Ну вот сами они, кто у власти, разве не употребляют?.. Не верю я в это, хоть убей… » -- « Ну половина из них, во-первых, сами по Tolstoj прикалываются по своейной привычке, а вторая половина, не волнуйся, при их-то возможностях сами себе все что надо найдет, без всякой легализации, через все тот же доблестный отдел по борьбе с незаконным оборотом Т-литературы… А простому народу, подсаживаемому от начала государства российского на «правильную» Т-литературу, все эта бадяга чисто глубоко до пизды дверца – лишь бы цены на Tolstuju с Dontsovoj не подскочили, а так как-нибудь обойдутся без всяких там твоих педарастических Ginzburgov с вообще непонятно чем… Короче никому, кроме таких далбоебов как мы, легалайз этот нах не впился… » -- « Че-то ты меня совсем расстроил… Ну просто пиздец полный получается… Короче хуй нам в ладошку, а не легалайз… » -- «Истинно так… А хули взрослей понемногу, грустней, понимай всю нашу рассейскую стремную парадигму… Но все же кое-что мы сделать все таки можем… » -- « Что? » -- «Дверь открыть в подъезде, а то там наш пушер стоит уже давно и маякует, пока мы тут за всю хуйню лясы точим… » -- « Сей момент… Stan up, stand up, stand up for your high» -- напевал Алексей, одевая кроссовки и спускаясь вниз открыть дверь, появившемуся раньше обещанного дилеру, представившемуся Артемом, который вид имел самый живописно распиздяйский и как-бы постоянно слегка двигался и подрагивал в пространстве, немного что-ли пританцовывая, в то время как пересчитывал деньги, доставал товар из бэга, попивал кофе, строчил эсэмэску, и при этом постоянно излучал в пространство бесконечный поток слов: « Не, махорку я не буду, сэнкс, бросил, завязал, окончательно, ниочем она – так, детский кайф, типа пива попить, творческого эффекта с нее практически нет… Стимы – вот выбор настоящего креатора: реальное ускорение, фанстастическая работоспособность, сплошной позитив и креатив!.. Да давайте ридьте по быстрому, вставит быстро… Я с вами тоже жабну Levkina своего и побегу – а то нынче, вы в курсе? Нет? Будет, короче, такой мини-фест в Психолите на сутки: современная актуальная электронная музыка плюс современные актуальные психоделические тексты… Такая колбаса будет! Вот флаеры, если чо, приходите, под Levkinym вообще самая тема. Я кстати тоже с одним челом буду исполнять – там у нас на 20 минут, сначала, значица, так спокойный, такой типа нью эйдж, вступает, и он так спокойненько, не торопясь, начитывает: Я СМОТРЮ В ТВОЙ ЗРАЧОК // И ТАМ -- НЕЧТО БОЛЬШЕЕ // ЧЕМ ЗАХВАТ ФАШИСТСКОЙ // ГЕРМАНИЕЙ ПОЛЬШИ // ЧЕМ СРАЗУ ГРАММ ГЕРОИНА // ЧЕМ МЕРТВАЯ МАМА // ТАМ ОТРАЖАЕТСЯ /пауза/ Я СМОТРЮ В СЕБЯ САМ !!! И тут заруба пошла, убойнейший хард транс с аспидно кислым саундом, потом там дальше еще зарубней будет, но я вам щас все рассказывать не буду, вы, давайте, подтягивайтесь, там вообще все будет рульно – и концепт и контент и контингент – вход только по флаерам или за нихуевые входные… Да уже сейчас вас вставить должно скоро, я еще уйти не упею, а вы уже в полном ахуе выпадете… Или вот зацените, щас достану, прочитаю, это короче в чила-ауте тоже экшен будет происходить, там этот чел, что мне наговаривает, поверх эмбиента такого морского будет монотонно-ритмично проговаривать эту жесть:
ГРЯЗНАЯ ПЕНА МОРСКАЯ
В МОМЕНТ ПОМЫШЛЕНИЯ
Вот
я иду
Мне нихуя не холодно
И не причина тому
пуховик теплый
и подштанники
хлопчатобумажные
Под кожей моей
много чего интересного
и презабавного действует
и промышляется
сплошная деревесина кайфа
плоть мне заменяющая
дельфинов стая
заплутавшая
с лиловыми и чуть глумливыми
лыбами
в хлябях глубинных
давимыми
этими в даль
вновь ускользнувшими
хитрыми рыбами
где-то призрачно мерцающими
в моем беспезды океане
И если рассматривать
моей головы содержимое
то оно нихуя не серо-зеленое
и нихуя не материя
хотя сам так думал пока не
убедился в обратном
Там в голове океан
настоящий
прикинь
!
Он синий нахуй
Всмысле по цвету а не по дискурсу
И очень глубокий
Если же спускаться ко дну
то там темнеет и насыщается
многих печалей и думок
чернилами
Можно вслушиваться
походу движения
в дельфинов голоса
когда неожиданно знакомые
а когда и нет
Но вот батискаф наш погружается
и
всеобъемлющий невзъебычий космос
!
Вроде как он здесь и был
и есть и будет
В чем-то даже враждебное
и безвоздушное

пространство

А местами пыльное и душное
Мест там вообще много и разных
зрительных, умозрительных, задних, географических
и вообще
сколько есть все там
И место найдется даже тупо луне
И не одно и не одной
на орбите, в песне или
в попсоватой бульварной фантастике
или просто вот так
в небе полуночном
над океаном таинственным
мерно и неизменно
…плещущимплещущимплещущимплещущим…
под звуки транса кислотного
из никуда в ниоткуда
льющегося-небытующего
бессмысленно и не для кого
под луной
звучавшего
одну ровно вечность непошлую
вдоль-по-над морем ночным
все приливающим, плещущимся, выговаривающимся
на берег какой без разницы
Все это лишь одна малая хуйнюшечка
от целой
невзъебенной Невзъебездны
где нет вообще нихуя
но ВСЕ уже там с начала времен находится
ВСЕ и даже еще больше
Но вот сейчас к сожалению
Моему беспезды сожалению
вот, здесь
непременно сейчас непосредственно
место нашлось только
тупо луне
и замерзшим безлюдным
пустым снежным улицам
скрипу снега
мною за трансом не слышимому
эфедрину
(так вот почему мне не холодно!)
и шуму прибоя который
никогда никогда не престанет
вот никогда никогда ей богу
я верю и чувствую
никогда
(по правде это все же случится)
И на чистом теле
невинном
листа застывает
ГРЯЗНАЯ ПЕНА МОРСКАЯ
В МОМЕНТ ПОМЫШЛЕНИЯ
Одно из текстово-документальных свидетельств моего тотального штопорного невменозного интеллектуально-эфедринового трипа, конкретной такой колбасы, тоненько аккуратненько по-гурмански нарезанные пластики секундочек которой с превеликим удовольствием мною поглощались в поисках самого себя, один за другим, а за ним следующий – и т.д.. И в каждом кусочке, в каждом срезе, в каждом кусманчике, я смаковал себя-без-какого-то-недостающего-важнеющего-кусочичка, неполноценного себя, без чего-то, ел себя отсылающего в самопоиске к другому себе для самопоедания, к следующему -- неуловимо и бесконечно отличному, и вдруг внезапно сейчас только прожевав последний сладостный шматочек, все такой же божественный, я вдруг увидел пустое место от своего только что съеденного тела, и вдруг обнаружил себя -- лежащим на паркете, задумчиво и глубоко-насыщенно курящим табак, с затихающим шумом прибоя в голове, дописывающего эти строки…» -- что отражались в зеленом с серыми вкраплениями зрачке обыкновенной, черной, короткошерстной домашней кошки, сидящей на компьютерном столе перед монитором, вместе с открытым окошком ворда и жирной тоже черной мухой, по-хозяйски разместившейся между заканчивающими набранный в ворде текст словами *черной* и *мухой*, этакой жирной точкой, неимеющей к тексту никакого отношения, и по всей вероятности в нем единственной – к этому склонялся сейчас хозяин монитора, кошки и текста, который отлучился от монитора, чтоб приготовить себе еще кружечку кофе, и, пока шипел, закипающий чайник, глядя на освещенную фонарями и витринами, блестящую от дождя улицу, решить наконец вопрос с единственной точкой в тексте: быть ей или не быть – и когда закипевший чайник шелкнул выключателем, вопрос внезапно и изящно решился сам собой: точке быть, быть ей черной жирной мухой, а заканчиваться текст будет словами: «И если читатель ожидает увидеть точку хотя бы в конце этого текста – то ее не будет, точка» -- проговорив про себя эти слова хозяин кошки, монитора и текста подумал о том, как же все таки это чертовски приятно быть графоманом и писать ради самого процесса письма, получая от него истое удовольствие, и не заботясь вовсе о читателе, который жывотное по определению – потому что не писатель – читающем сейчас с негодованием эти строки, после чего широко и самоуверенно улыбнулся своему отражению в оконном стекле, которое улыбнулось ему в ответ еще шире и с кружкой заваренного кофе удалилось из кухни, вернулось к компьютеру, мухи и кошки у которого уже не было, а может и не было, как и не было уже и самого отражения – когда погасший от ожидания экран монитора, вновь ожил, оно исчезло, уступив место появившемуся тексту, который продолжился со слова *мухой*:« … по-хозяйски разместившейся между заканчивающими набранный в ворде текст словами *черной* и *мухой* этакой жирной точкой, неимеющей к тексту никакого отношения, и по всей вероятности в нем единственной – к этому склонялся сейчас хозяин монитора, кошки и текста, который отлучился от монитора, чтоб приготовить себе еще кружечку кофе, и, пока шипел, закипающий чайник, глядя на освещенную фонарями и витиринами, блестящую от дождя улицу, решить наконец вопрос с единственной точкой в тексте: быть ей или не быть – и когда закипевший чайник шелкнул выключателем, вопрос внезапно и изящно решился сам собой: точке быть, быть ей черной жирной мухой, а заканчиваться текст будет словами: «И если читатель ожидает увидеть точку хотя бы в конце этого текста – то ее не будет, точка» -- проговорив про себя эти слова хозяин кошки, монитора и текста подумал о том, как же все таки это чертовски приятно быть графоманом и писать ради самого процесса письма, получая от него истое удовольствие, и не заботясь вовсе о читателе, который жывотное по определению – потому что не писатель – читающем сейчас с негодованием эти строки, после чего широко и самоуверенно улыбнулся своему отражению в оконном стекле, которое в ответ улыбнулось ему еще шире, отчего ему пришлось улыбнуться еще шире, отчего оно улыбнулось еще шире, отчего ему пришлось улыбнуться настолько широко, что улыбка отражения соприкоснулась концами, замкнувшись в кольцо, молния зубов которого с непередаваемо вселенски ужасным звуком расстегнулось и… [автор: здесь будет вставлен кусок текста страницы на 2-3 со вкусом Левкина, непосредственно Левкин-трип ]… и Лев Николавич проснулся от своего нутряного крика, полного ужаса, резко сел в постели, мокрой от пота и его ночного конфуза, опять вызванного страшным ночным кошмарам, преследовавшим его почти каждую ночь, вспомнить который он был не в состоянии, настолько он был ужасен и не поддавался целостному рассудочному осознанию, долго и протяжно матерился в темноте, потом еще немного нечаянно писнул, и, искривив рот, горько заплакал, каким его и застала , разбуженная его матами, всполошившаяся сиделка, вбежавшая со свечой в его спальню которая кинулась успокаивать его как маленького ребенка и после когда успокоился на ее объемной груди передала с рук на руки пришедшим дворовым девкам, которые повели графа к наспех подогретой ванне, сидя в которой он продолжал хныкать, пока его натерали мылом и смывали его горячей ароматной водой из кувшинов, пока в его спальне меняли матрасы и простыни, на которых он вскоре облегченно и уже успокоившись блаженно растянулся и приказал маньке подать ему морфия … -- «так ведь не можно, дохтур запретил – сказал перемаяться, апосля облегчает… » -- «Дай. Мне. Морфия. Сука.» -- зло и отрывисто бессмысленно проговорил граф, уставившись на багровую гардину, освещенную единственной свечой в руках маньки, поспешно удалившейся исполнять приказ графа, который, оставшись в кромешной тьме спальни, занял себя в предвкушении сумбурно скачущими мыслями о том, что у него слабая воля, ну да, так и есть, что это эскулапы, коновалы, доктора прописали ему морфий и сами совершенно не имеют представления, что это такое, но как же чорт возьми хорошо пишется, когда выпьешь самую малость, не то что от водки, от которой все мысли спутываются и двигаются медленно, а от морфия наоборот: спокойствие, умиротворение и блаженство опускается на душу, остаешься наедине с собой, с такими вдруг живыми и объемными героями, с чистым листом бумаги, на которую свободно, подобно водопаду, красиво льются слова, прелестно сплетаясь в гармоничные предложения, живут своей жизнью, действуют и меняются прекрасные правдивые образы, и отдельный самодостаточный мир вдруг оживает и вспыхивает нестерпимо ярко, как будто в рождественской игрушке, хрустальном шаре, освещенном теплым таким близким даже интимным светом камина, отражается взор очарованного мальчика Лёвы … » -- проносилось в голове Льва Николаевича, уже принявшего дозу морфия из грубо отобранного у маньки бутылька, и сейчас блаженно улыбающегося в темноте, и возносящегося верхи ввысь по спирали, как вьщийся взлетающий над главной городской площадью снаряд салюта, обожаемый тысячами влюбленных пьяных глаз горожан и горожанок, которые все есть лишь Один Лев Николаевич Толстой, взрывающийся в ночном небе ярким огневым цветком и освещающий неземным светом восторженные лики, глаза, дрожащие и текущие слезинками, от этого богоподобно прекрасного жгущего свечения застывшей на мгновение-вечность над Россией звезды, проливающей нежный свет на бесконечные просторы, огромные и бесконечно расходящиеся, но объединенные одною высшей тоскою по несбывшемуся царству небесному, земле обетованной, что горчит в водке, что звенит меж рюмок и штофов, что пьянит без вина русскую интеллигенцию, и не измерить ни аршинами, ни футами, ни метрами, и умещается в одной слезинке непорочной славянки, что делает Россию ни западом, ни востоком, но Русью Русою… А хороша отрава!.. » -- вокликнул про себя граф, после энергично встал с кровати, потянулся, вышел в ночной рубашке в коридор, взял свечу горевшую подле нешелохнущейся, беспробудно спящей сидя, Маньки, и вернувшись в комнату сел за рабочий стол и продолжил свою работу: «…

М-да...

видимо, запись из категории "придумай сам"

А...Хм.. да, очень

А...Хм.. да, очень интересно, надо очки поправить, а то я че то нихера не вижу