К гению

К тебе влечет душа хмельная,
С тобою хочет говорить.
Стихи и прозу отметая,
Любви гоненья забывая,
Нутро свое пытается открыть.

И позавидовать той участи нежданной,
И времени, где жил ты и любил,
И мучился в величии державном,
В болоте века конокрадном,
В пределах нежности и сил.

И видится – как на лежанке у камина,
Закинув ногу на ногу, сидишь.
С плечей сползает щелка пелерина,
В очах играет вечная картина,
При свете догорающей свечи.

А ты слагаешь мысли в дивны строки,
Склонившись над бумагой за столом.
Тряся с кудрей редакторские склоки –
Загульных дней похмельные упреки,
Запишешь нечто стареньким пером.

И поплывут в объятья поднебесья.
Как журавлиный загалделый клин,
Отрада чувств твоих произведений,
И рой загадочных видений,
В парах любви вечор испитых вин.

Так где ж теперь твои заботы,
В негодованьи страшный ум?
Все опостылело до рвоты,
Такие же рвачи и моты,
Разврата несмолканный шум...

Я тоже слаб по женской части –
Люблю девичью красоту,
И перси в дланях, и оков запястий,
Манящих воздыханий страсти,
И поцелуев череду.

И вижу я – приходит озаренье,
Ум улетает на виток иной.
Твой дух, дождавшись часа воскресенья,
Не отвергая плоти измененья.
Находит лирный дом родной.

И оттолкнувшись старого причала,
Когда притягивает песенный магнит,
Летит твой дух к заветному началу,
/ Наверное цыганка предсказала/
Где лирой бряцает твой пиит.

Порыв желания во тьму трудов забросив,
Ты памятник себе пером творил.
Шагая на барьер, судьбе перчатку бросив,
Свой гений уместил в неполных тридцать восемь...
Я ж свой талант в стакане растворил.

Но не в стакане гордости злонравной,
И не в стакане терпкого вина.
Когда по воле мести своенравной,
Мне, заправляя желчью и страданьем,
Его приподнасил сам сатана.

А в том стакане, где налита влага,
С высоких гор бегущая ручьем.
В ней настоялась песни вещей брага,
Под цвет любви, желаний и отваги,
Которую до сей поры с тобою пьем.