Три дня без сна.

День двадцать первый.

Смотрите! Оно сияет! Оно светится! Оно ярче! Оно солнце! Оно…
-Я даже не знаю, что еще можно сказать, оно не просто солнце, оно солнище. Оно прекрасно. Как описать такую хорошую погоду? Как сказать вам, свиньям, что это лучше любого вашего «хорошо». Все ваши прелести напоказ фальшивы, все ваши… а… Солнце! Только оно настоящее, только сегодня оно для меня! Вы его не видите, вы… Я заметил его, поклонился ему, и оно осветило мне путь. Теперь я точно знаю, что он выбран абсолютно верно. Эксперимент над собой. Плевать вам в лицо, слепцы! Бить вас железными прутьями по затылкам, кровоизлияние и сотрясение мозга, ломать ваши черепа, уничтожать вас! Давить! Давить! Давить!
Он стоял на трамвайной остановке. Кто он, не важно. Я вижу его кверху ногами, он начинает вращаться. Я отворачиваюсь, оборачиваюсь, перевертываюсь… чертова карусель! Происки сатаны. Солнце. Небо. Ни облачка. Супермаркет. Бутылка холодного пива греет душу, но не так, как это делает мое светило. Бутылка холодная в капельках… Опять он. Опять остановка. Опять его голос просит пить. Опят он повернут на девяносто градусов к горизонту. Я теряю равновесие на узком бордюре, я падаю на траву. Теперь его порванные кроссовки около моих слезящихся глаз, около моих кровоточащих пальцев. Бутылка разбивается и стекла повсюду. На траве, на одежде, на волосах и глазах. Я как неразумный ребенок стучу кулаками по стеклу, все больше и больше раня ладони и пальцы, прошу: «Уберите, уберите его!!!». Я плачу, рыдаю, сдаюсь. Пряча руки в карманы неба и бегу. Прочь! Прочь! Прочь!
Я из сил выбился у подъезда своего дома, а солнце уже так высоко, и так чисто на небе, и так не хочется уходить. Забери меня… Может, ты все же сжалишься надо мной. Но нет… Я вхожу в свою квартиру. Полумрак. Сажусь за печатную машинку и вновь, строки идут сами собой. Как бегущая строка в новых автобусах. Бежит из неоткуда, бежит, бежит, бежит… говорит что-то нам и снова… бежит, бежит, бежит…

День двадцать второй.

Ночью моросил дождь.
-Откуда ты знаешь?
Я его видел, я видел, как лопались пузыри в лужах,- это к ненастью. Я точно знаю. От этого дождика стало свежо и прохладно. Наверное, нужно, перед тем как выходить из дому, одеться потеплее. Небо затянуто тучками. И взгляд мой падает…
Что я делаю? Я пою под окном, пою что-то невнятное, но грустное. Отчего мне грустить. Всё такое… такое яркое, несмотря на пасмурную погоду. Несмотря. Несмотря. Я проваливаюсь в открытый колодец. Падаю. Ужасно, все идет кругом, все гудит и воняет. Когда я приземлился в кашу мусора, сточных вод и говна, то, кажется, сломал себе шею. Я, вроде умер. Я пошел вперед, там, вдали был выход. Свет в конце туннеля. Прячь! Прячь свою головушку в опустевшую грудь. Сердце! Его больше нет и… Легкие! Их больше нет и… Вообще! Вообще больше ничего нет. Есть только кожа и кости, есть только свет в конце бесконечного туннеля. Вот что случается после смерти. Ты теряешь свои внутренности. Ты теряешь право быть. Ты можешь только идти к свету. Я дошел до него и ослепшими глаза увидел его, и омертвевшими руками потрогал его, и холодными губами прижался к нему, и… Оказался на городской свалке. Кажется, так это было, но я не могу говорить точно.
Кровь из носа - это к головной боли. Легкий, но противный звон в ушах. Голова немножко кружится. Ты, кажется, просила меня не умирать? Я был не прав когда прятался от тебя в свой каменный мир. Я, наверное, был не прав когда боялся встретить твой взгляд. Все время смотрел далеко, но не видел ничего. Не видел никого кроме тебя. Или нет?! Я начинаю завираться. В разных закоулках тяжело думать правильно. А как иначе? Ложь. Да я лгу. Я еще жив и поэтому лгу. Вру. Вру на каждом шагу и ненавижу себя и убиваю себя. Ты еще здесь?.. Мне кажется, что я соткан из гнилых ниток. Все для тебя. Ангел. Долго идти.
Наконец я снова в своей комнатке, и все снова перекрасил Бог в серые цвета. Завелись муравья в моих пуховых подушках и если я лягу спать, то они, несомненно, сожрут мои мозги. Все можно съесть.
-Они придут за тобой.
Я знаю, но я еще не готов отдать им себя. Мания преследования. Бред. В глазах темно. О где же спасительный свет!!! За час выкуриваю пачку сигарет, от чего мне становится еще хуже. Сажусь писать про то, как можно наслаждаться болью.

День двадцать третий.

Нет! Нет! Нет!
Я в холодном поту выбегаю на темную улицу. Сейчас день, но небо погрязло в грехе и от этого черное. В черных грозовых тучах. Прячься!!! Тебя убьет Сатана или шаровая молния. Тебе не пройти и ста метров. Ты в тупике. О, мерзкие ползучие твари, что оставляют на асфальте следы из своих органов. Это люди. Люди с оторванными ногами, они ползут к тебе и когда их руки вцепляются в твои штанины - их тела уже пусты. Лишь глаза. Они мгновение смотрят на тебя, а потом проваливаются в черепную коробку и дальше выкатываются наружу из кожно-костяного мешка тела. Они просят у тебя воды. ПИТЬ! ПИТЬ! ПИТЬ!!! То и дело под каблуками хрустят громадные слизни в хитиновых оболочках и человеческие зародыши, потерянные спешащими на трамвай матерями. Крики и мольбы о помощи. Дети. Их ручонки затянуты в шестереночные механизмы машин. Их отцы смеются в их плачущие мордочки. Они судорожно пытаются вырвать руки из зубастых пастей железных зверей. Они теряют сознание от болевого шока и умирают. Я наблюдатель этих картин. Бегущий вдаль наблюдатель этих картин. Выставка Люцифера под открытым небом.
Мимо проносятся на дорогих машинах красотки с искусственными формами. Силиконовыми глазами, пластиковыми подбородками, стальным скелетом и непоколебимым убеждением в том, что их вид вызывает вместе с рвотным рефлексом зависть. В моем рту горечь. Горечь того, что я через силу съел вчера. Бесконечный поток рвоты изо рта. Она растекается по асфальту и голодные собаки тут же ловят её своими дырами в шеях. Эксперименты над животными. Асфальт краснеет, коричневеет, желтеет. С высоты полета птиц с обмороженными крыльями и выцветшими глазами можно прочитать слова, в которые слилась моя рвота. Эти слова:
«Люблю я тебя»…
Эти слова последние в работе всей моей жизни. В романе моей юности. В смысле моего существования. И ничего больше не остановит меня ведь теперь я птица. Теперь я лечу. Лечу над детскими садами, где творят блядство воспитатели. Лечу над школами, где творят блядство учителя. Лечу над больницами, где творят блядство врачи. Лечу над зданием Госдумы, где творят блядство Госдумцы. Лечу над землей, где творят блядство земляне.
Вокруг меня поднялся страшный ветер. Цунами и землетрясение вдвойне сильнее, чем обычно на бушующей войне. Где потепленье холодов, где холод жара. И, по всей видимости, жить осталось мне не долго. И это вот мое прощальное письмо…

Ночь двадцать третьего.

Я боюсь уснуть. Боюсь тебя, боюсь снов, боюсь не проснуться. И все же я больше всего боюсь не уснуть, не смочь уснуть. Когда закрываю глаза, то сразу вижу тебя. Ты стоишь на ровно подстриженном зеленом газоне. Сквозь обложенное тучами небо пробиваются несколько лучей солнца и они освещают только тебя. Ты как на сцене. Как звезда. Твои волосы слегка треплет ветер. В твоих глазах презрение и ненависть ко мне. Я мразь, что бродит по своим испорченным мирам. Босой и грязный, пакостью ведомый. Гнилыми пальцами отрубленных рук… тянусь к тебе. Ты пятишься назад. Я - царь и Бог, я – раб и Сатана, я воплощенье зла, предательства и лести. Облизывая тухлым я зыком… НОГИ. Моих покровителей. Моих идеалов. Готов… Да, я готов! Предать себя и уничтожить. Во имя светлое твоё. Убить себя куском железной арматуры. Свихнулся я?! О, да. О, да! Я счастлив. Не то, что вы, вы дураки и дуры, правители империй, создатели дерьма! Я ненавижу вас, как ты меня… Вот я стою напротив, на асфальте. Выплевываю каждое словечко на чистый лист с душою пополам. Листы, конечно же, сгорят, но чувства! Чувства нет, они не тлеют, не горят. Они останутся клеймом на черной коже. Загар, нет, не загар, а гарь, сгоревший Люцифер. Вернулся в свое царство. Ты главное, прошу, ты мне поверь. Я сам виновник торжества в честь похорон. Сгоревший человек всего лишь. Вот так. Я человек. Но я горел не так как вы. Поддерживайте правду поколенья, хотя она простой пиздешь. Нет, не огнем горел я, тепла не поставлял. Горел я светлою любовью, и вот теперь сгорел до тла. Бог умер, умер Сатана. Богиня тоже померла…

Утро двадцать четвертого.

Разве ты не видишь смысла? Разве ЭТО не понятно? Разве, разве ты серьёзно… Разве, разве в самом деле? Почему-то я не верю… Я стучусь в стальные двери, я кричу: поверь, поверь мне! Я тебе, ты мне,- все просто. Остальное правда, злая. Остальное я не знаю…

И тут меня нашли люди из скорой помощи… Возможно, откачали, но я не уверен…